<<
>>

Глава 10. Федеральная резервная система: почему доллар в вашем кармане не просто клочок бумаги

Простые заявления порой звучат весьма громко. 11 сентября 2001 г., через несколько часов после ударов, нанесенных тер­рористами по США, Федеральная резервная система сделала сле­дующее заявление: «Федеральная резервная система открыта и работает.
К услугам нуждающихся в ликвидности — кассовый отдел выдачи кредитов с дисконтом».

На мировые рынки эти два сухих, сугубо технических по смыслу предложения оказали успокоительное воздействие. В следующий понедельник, когда американские рынки открылись для первой после нападения торговой сессии, Федеральная резервная сис­тема снизила процентные ставки на полпроцента, тем самым со­вершив еще один акт, умеривший финансовые и экономические последствия террористических ударов.

Каким образом заявление, которое состоит из двух не отлича­ющихся красотой слога предложений, оказывает столь глубокое воздействие на экономику, оцениваемую в 10 трлн дол., и даже на экономику всего мира? Откуда черпает такую мощь Федераль­ная резервная система, учреждение, которое напрямую непод­отчетно избирателям? И как эта мощь влияет на повседневную жизнь американцев? На все эти вопросы ответ один: Федераль­ная резервная система управляет предложением денег и, таким образом, является источником кредита для экономики. Если «кран открыт полностью», процентные ставки падают, и мы легче тра­тим деньги на покупки, которые нельзя сделать, не заимствуя денег, — на все, начиная от новых автомобилей и заканчивая новыми промышленными предприятиями. Итак, Федеральная резервная система может использовать валютно-финансовую по­литику для противодействия экономическим спадам (или прежде всего для их предотвращения). А еще Федеральная резервная система может закачивать деньги в финансовую систему после внезапных потрясений вроде обвала фондового рынка, при­ключившегося в 1987 г., или атак террористов 11 сентября, в моменты, когда потребители и компании могли бы в отсутствие действий Федеральной резервной системы замереть и прекратить тратить деньги.

Или же Федеральная резервная система может «прикрутить кран», повысив процентные ставки. Когда стоимость заимствуемых средств растет, мы начинаем меньше тратить. Власть Федеральной резервной системы внушает благоговейный страх и трепет. Как пишет Пол Кругман, «если вы хотите получить простую модель для прогнозирования уровня безработицы в США в течение нескольких следующих лет, то вот она: уровень без­работицы в США будет таким, каким его пожелает видеть Грин- спен, плюс-минус некая произвольная величина, отражающая тот факт, что Гринспен все же не совсем Бог».

Богу не надо управлять коллегиально, а Гринспену прихо­дится управлять именно так. Федеральная резервная система со­стоит из 12 входящих в нее банков, которые разбросаны по стра­не, и совета управляющих из семи членов, который находится в Вашингтоне. Алан Гринспен — председатель совета управля­ющих. Он — «председатель Федеральной резервной системы». Федеральная резервная система регулирует деятельность коммер­ческих банков, поддерживает банковскую инфраструктуру и во­обще занимается текущим ремонтом финансовой системы. Выполнение этих задач требует не гениальности или великой проницательности, а компетентности. Иное дело — валютно-фи­нансовая политика, являющаяся еще одной сферой ответствен­ности Федеральной резервной системы. Валютно-финансовую политику с полным основанием можно было бы описать как эко­номический эквивалент нейрохирургии. Среди экономистов нет согласия относительно того, как Федеральной резервной системе следует управлять предложением денег. Среди экономистов нет согласия даже относительно того, каким образом или почему из­менения предложения денег оказывают то воздействие, какое они действительно оказывают. И все же экономисты согласны с тем, что эффективная валютная политика имеет значение; Федераль­ная резервная система должна предоставлять экономике кредит как раз в том размере, какой позволяет экономике устойчиво расти. Неправильные действия в этой сфере могут обернуться катастрофическими последствиями.

Роберт Манделл, лауреат Нобелевской премии по экономике 1999 г., утверждает, что оши­бочная валютно-финансовая политика 1920—1930-х годов выз­вала хроническую дефляцию, которая дестабилизировала мир. Как говорит Манделл, «если бы в конце 1920-х годов цена на золото возросла или же, что то же самое, если бы центральные банки основных стран проводили политику стабильности цен, а не цеп­лялись за золотой стандарт, то не было бы ни Великой депрессии, ни нацистской революции, ни Второй мировой войны»1.

Пожалуй, конкретная задача выглядит не столь уж сложной. Если Федеральная резервная система способна заставить эконо­мику расти быстрее, снижая для этого процентные ставки, то, надо полагать, чем ниже эти ставки, тем лучше. В самом деле, зачем устанавливать какие-либо пределы темпам экономического роста? Если люди начинают легче расставаться с деньгами при снижении ставок с 7 до 5%, то зачем на этом останавливаться? В США все еще есть безработные, а сколько людей не могут позволить себе покупку новой машины? Давайте-ка ужмем став­ку до 3%, а то и до 1%. И вот новые деньги для всех! Увы, пределы темпов экономического роста существуют. Если низ­кие процентные ставки (или «легкие деньги») побуждают потре­бителей предъявлять на новые машины «РТ Cruiser» спрос, кото­рый на 5% выше прошлогоднего, то и компания Chrysler должна расширить производство на 5%. Это означает наем новых работ­ников, а также увеличение закупок стали, стекла, компонентов электрооборудования и т. д. В какой-то момент компании Chrysler станет трудно, а то и невозможно находить все эти новые элемен- / ты производства, особенно квалифицированных работников. В этот момент компания оказывается просто не в состоянии про­изводить машины «РТ Cruiser» в количествах, достаточных для удовлетворения потребительского спроса. Вместо наращивания производства компания начинает поднимать цены на свои авто­мобили. Тем временем до рабочих-автомобилестроителей дохо­дит, что Chrysler отчаянно нуждается в рабочей силе, и их проф­союз требует повышения заработной платы.

Но на этом история не заканчивается. То же самое должно происходить во всей экономике, не только в Chrysler. Если про­центные ставки крайне низки, компании станут брать кредиты для инвестирования в новые компьютерные системы и программ­ные продукты; потребители наберут долги по кредитным карточ­кам VISA, чтобы приобрести новые телевизоры с большими экра­нами и круизы по Карибскому морю. И так будет продолжаться до какого-то момента. Когда пассажиры заполнят все круизные суда, a IBM продаст все компьютеры, какие только сможет про­извести, туристические компании и IBM также начнут повышать цены. (Когда спрос превышает предложение, эти компании мо­гут взимать с потребителей более высокие цены и все же запол­нить пассажирами все суда и продать все компьютеры.) Короче говоря, проводимая Федеральной резервной системой политика «легких денег» может стать причиной того, что потребительский спрос превысит способность экономики производить товары и услу­ги. Повышение цен — единственный способ обуздания этого чрез­мерного спроса. Результатом этого становится инфляция.

Розничная цена машин темпы экономического роста, при которых не возникает инфляция, можно с основанием считать «пределом ско­рости». В конце концов способов увеличения объема товаров и услуг, которые мы как страна способны произвести, весьма немного. Мы можем увеличить продолжительность рабочего дня. Можем вовлечь в производство дополнительных работников, снизив безработицу или благодаря иммиграции (признавая, что имеющиеся в стране работники, возможно, не обладают необ­ходимыми, пользующимися спросом навыками). Можем увели­чить производственные мощности и использовать разные формы капитала, помогающие нам производить продукты. Или же мы можем стать более производительными, т. е. производить больше при тех же количествах факторов производства, какими мы уже располагаем, — возможно, благодаря инновациям или измене­нию технологии. У каждого из этих источников роста есть естест­венные пределы. Работников не хватает, капитала не хватает, технологическое изменение происходит непредсказуемыми и сни­жающимися темпами.

В конце 1990-х годов американские авто­мобилестроители угрожали забастовкой, поскольку их заставляли слишком много работать внеурочно. Тем временем рестораны быстрого питания заманивали новых работников соблазнитель­ными премиальными. Америка уперлась в стену. По подсчетам экономистов, предел роста экономики США находится где-то в районе 3% в год.

Выражение по операциям на от­крытом рынке снижает индикативную величину ставки федераль­ных резервных фондов с 4,5 до 4,25%, Федеральная резервная система закачивает деньги в банковскую систему до тех пор, пока ставка, под которую Wells Fargo дает однодневный кредит Bank One, не приблизится к величине, очень близкой к 4,25%.

Все это подводит нас к последней головоломке: каким обра­зом Федеральная резервная система закачивает деньги в систему частных банков? Неужели Алан Гринспен печатает новые банк­ноты на сумму 100 млн дол., затем грузит их на сверхброниро- ванный транспортер и везет в отделение Citibank? Ну не совсем так, хотя такое предположение — неплохой способ понимания того, что происходит в действительности.

Алан Гринспен и Комитет Федеральной резервной системы по операциям на открытом рынке создают-таки новые деньги. В США только они имеют полномочия делать это. (Казначейство печата­ет валюту и чеканит монету для замены денег, уже находящихся в обращении.) А Федеральная резервная система действительно доставляет новые деньги в банки вроде Citibank. Но Федеральная резервная система не раздает средства банкам; она продает новые деньги за государственные облигации. В нашем метафорическом примере это выглядело бы приблизительно так: управляющий отделением Citibank встречает бронированный транспортер Алана Гринспена на улице перед зданием отделения, перегружает 100 млн новеньких долларов в хранилища банка, а затем взамен этих де­нег вручает председателю Федеральной резервной системы государ­ственные облигации из портфеля банка на сумму 100 млн дол. Обратите внимание: от этой сделки Citibank не стал богаче. Банк всего лишь обменял активы одного вида (облигации) стоимостью 100 млн дол.

на активы другого вида (наличность или, говоря точнее, ее электронный эквивалент) на ту же самую сумму.

Банки держат облигации по той же причине, по какой их держат частные инвесторы: облигации — надежное место хране­ния той части средств вкладчиков, которую не раздали в форме кредитов. Но для экономики тот факт, что Citibank обменял облигации на наличность, меняет ситуацию. Если у банка есть депозиты на сумму 100 млн дол., но эта сумма‘овеществлена в облигациях, ее невозможно использовать для выдачи кредитов. Этими деньгами не профинансируешь строительство жилья, раз­витие предприятий или создание новых заводов. Но после того как воображаемый бронетранспортер Алана Гринспена отъезжа­ет от банка, в банке появляются деньги, которые можно давать взаймы. Это означает новые кредиты на всевозможные вещи, которые генерируют экономическую активность. И действитель­но, деньги, которые закачаны в банковскую систему, создают «каскадный» эффект. Банк, который обменивает у Федеральной резервной системы облигации на деньги, удерживает часть средств в качестве резерва, как того требует закон, раздавая остальные деньги в качестве кредитов. Все получившие эти деньги в кре­дит их где-нибудь да потратят — может быть, у дилера по про­даже машин или в универмаге. Эти деньги в конце концов по­падут в другие банки, которые удержат их часть в качестве резер­вов и выдадут остальные в кредит. Совершенный Федеральной резервной системой ход по закачке в банковскую систему но­вых средств на сумму 100 млн дол. может в конечном счете уве­личить предложение денег не на 100 млн, а на 1 млрд дол., т.е. в десять раз.

Разумеется, председатель Федеральной резервной системы в реальности не ведет транспортер в отделение Citibank для того, чтобы обменять доллары на облигации. Комитет Федеральной резервной системы по операциям на открытом рынке может до­стичь того же результата, используя рынок облигаций (который действует точно так же, как и фондовый рынок, с той разницей, что на рынке облигаций продают, естественно, не акции, а обли­гации). Трейдеры облигаций, работающие от имени Федеральной резервной системы, скупают их у коммерческих банков, распла­чиваясь за эти облигации вновь эмитированными деньгами. Этот процесс называется операциями на открытом рынке. Такие опе­рации продолжаются до тех пор, пока не будет достигнута инди­кативная величина ставки федеральных резервных фондов.

Разумеется, то, что Федеральная резервная система дала, она может и отнять. Федеральная резервная система может повысить процентные ставки, приняв меры, полностью противоположные тем, которые мы только что рассмотрели. Комитет по операциям на открытом рынке может проголосовать за повышение учетной ставки и/или индикативной величины ставки федеральных ре­зервных фондов и издать приказ о продаже коммерческим бан­кам облигаций из своего портфеля. По мере того как банки отда­ют свои средства, которые можно было бы использовать для вы­дачи кредитов, предложение денег сокращается. Деньги, которые могли бы быть выданы в кредит потребителям и компаниям, ове­ществляются в облигациях. Процентные ставки растут, и все, что приобретают на заемный капитал, дорожает. Кумулятивный эф­фект этих мер — замедление экономического роста.

Механика рукоделия, которым занимается Федеральная резерв- ная система, не должна вуалировать общую картину. Мандат Федеральной резервной системы обязывает ее содействовать устой­чивым темпам экономического роста. Однако давайте внесем ясность и поймем, насколько сложна эта задача. Прежде всего, мы лишь гадаем о тех темпах развития экономики, которые не вызывают инфляции. Среди экономистов идет спор о том, насколь­ко существенно увеличили компьютеры и другие виды информа­ционных технологий производительность американцев. Если уве­личили, на что несколько раз намекал м-р Гринспен, то потен­циальные темпы роста американской экономики, возможно, повысились. Если же информационные технологии не привели к значительному росту производительности, как убедительно до­казывают другие экономисты, то по-прежнему действуют старые пределы скорости. Очевидно, что соблюдать предел скорости, ко­торый не представлен со всей определенностью, трудно.

Но это всего лишь первая проблема. Федеральная резервная система должна также учитывать, какого рода воздействие ока­жет изменение процентных ставок и как долго оно продлится. Станет ли снижение ставки на четверть пункта причиной того, что 12 человек в Де-Мойне купят новые «РТ Cruiser» или другие модели? Когда они это сделают? На следующей неделе или через шесть месяцев? Между тем наибольшим контролем Федеральная резервная система обладает над процентными ставками по крат­косрочным кредитам, а их движение может как совпадать с дви­жением ставок по долгосрочным кредитам, так и не совпадать с ним. Почему Алан Гринспен не может творить чудеса и со став­ками по долгосрочным кредитам? Потому что ставки по дол­госрочным кредитам не зависят от сегодняшнего предложения денег; они зависят от того, каким будет предложение денег через 10, 20 и даже 30 лет по прогнозу рынков. Алан Гринспен не имеет власти над предложением денег в 2015 г. По мере того как развивался экономический спад 2001 г., Федеральная ре­зервная система энергично снижала учетные ставки и ставки федеральных резервных фондов, но процентные ставки по долго­срочным кредитам от этого нимало не изменились. Действитель­но, временами они слегка возрастали по мере того, как рынки ожидали повышения процентных ставок в будущем. Между тем налоговая политика, т. е. правительственные решения по вопро­сам налогов и расходов, может противодействовать усилиям Фе­деральной резервной системы, которые ориентированы на валют­но-финансовое регулирование.

Итак, давайте придерживаться нашего сравнения с лимитом скорости и вкратце повторим обязанности, исполнение которых возложено на Федеральную резервную систему. Она должна способствовать темпам экономического развития таким образом, чтобы они не были ни слишком стремительными, ни слишком медленными. Имейте в виду четыре обстоятельства. (1) Нам неве­домо точное значение предела скорости экономического развития. (2) И газ и тормоз оказывают воздействие с некоторым времен­ным лагом, а это означает, что ни то ни другое не дает эффекта сразу после того, как мы нажимаем на соответствующие педали. Вместо моментального эффекта нам приходится немножко, от нескольких недель до нескольких лет, ждать реакции экономики, но модель этой реакции совершенно непредсказуема. Так неопыт­ный водитель может все сильнее жать на газ, удивляясь тому, что от этого ничего не происходит (и подвергаясь за свою медленную езду всевозможным оскорблениям со стороны остальных участни­ков дорожного движения), и лишь через девять месяцев обнару­живая, что его машина вопиющим образом неуправляема. (3) Ва­лютно-финансовая и налоговая политика оказывают на экономи­ку влияние раздельно, независимо друг от друга, так что в то время как Федеральная резервная система осторожненько дает по тормозам, конгресс и президент могут что есть мочи жать на газ. (4) Наконец, существует препятствие в виде течения собы­тий в мире — финансовый обвал там, всплеск цен на нефть тут. Написанная Бобом Вудвардом биография Алана Гринспена весь­ма удачно названа «Маэстро».

В общем, это тяжелая работа. И все-таки этот вывод очень далек от резкого утверждения лауреата Нобелевской премии Роберта Манделла о том, что скверная валютно-финансовая политика сде­лала Вторую мировую войну неизбежной. Для того чтобы понять, как безответственная валютно-финансовая политика может при­вести к катастрофическим последствиям, надо сначала совершить краткий экскурс в природу денег. Для экономистов деньги со­вершенно отличны от богатства. Богатство состоит из всего, что имеет стоимость, — домов, машин, товаров, человеческого капи­тала. Деньги, крошечный подвид богатства, — это всего лишь средство обмена, нечто, облегчающее торговлю и предпринима­тельство. С теоретической точки зрения деньги даже не являются необходимыми. Простая экономика могла существовать и функ­ционировать на основе одного лишь бартера — прямого товаро­обмена. В обществе, остававшемся в основе своей аграрным, было достаточно просто обменять пять цыплят на новую одежду или расплатиться со школьным учителем козлом и тремя мешками риса. В более сложной экономике бартер действует не так успеш­но. Проблемы логистики, которые возникли бы при попытке рас­платиться цыплятами за книги, купленные на сайте Amazon, com, были бы поистине труднопреодолимы.

Для облегчения торговли почти во всех обществах возникли те или иные разновидности денег. (Слово «salary» — жалованье — происходит от слова «sal» — соль, поскольку римские солдаты получали плату в виде мешков соли.) Любые средства обмена, будь то золотые монеты, зубы кашалота или доллары США, служат одним и тем же основным целям. Во-первых, они вы­полняют функцию средства обмена, так что сегодня за обедом я смогу насладиться свиными отбивными, и это несмотря на то, что мяснику совершенно не хочется покупать мою книгу. Во-вто­рых, деньги служат единицей учета, так что стоимость всех видов товаров и услуг можно измерить и сравнить по единой шкале. (Вообразите жизнь, в которой нет единицы учета: магазины Gap продают джинсы за трех цыплят, а магазины Tommy Hilfiger такие же штанцы продают за 11 бобровых шкурок. Какие штаны стоят дороже?) В-третьих, деньги должны быть портативными и долговечными. Ни шары для боулинга, ни лепестки роз не удовлетворяют этим условиям. Наконец, для того чтобы деньги могли служить хранилищем стоимости, они должны быть сравни­тельно редкими.

На протяжении большей части истории США торговлю вели с помощью бумажной валюты, обеспеченной драгоценными ме­таллами. До XX в. частные банки эмитировали собственные деньги. В 1913 г. правительство США запретило частные деньги и стало единственным эмитентом валюты. Но фундаментальная идея де­нег ничуть не изменилась. Являются ли деньги государственными или частными, бумажная валюта получала свою стоимость за счет того, что за нее можно было получить определенное количество золота или серебра у частного банка или правительства. Затем произошло нечто странное. В 1971 г. США навсегда отбросили золотой стандарт. С этого момента любой бумажный доллар полу­чил обеспечение... да никакого обеспечения он не получил.

Изучите пачку стодолларовых банкнот в вашем бумажнике. (Если необходимо, вместо стодолларовых банкнот можно рас­сматривать банкноты достоинством в один доллар.) Эти банкно­ты — всего лишь бумага. Их нельзя есть, пить, курить и, что самое важное, с ними нельзя отправиться к правительству и по­требовать что-то взамен этих долларов. У этих банкнот нет ника­кой внутренне им присущей и неотъемлемой ценности. Данное утверждение справедливо применительно почти ко всем мировым валютам. Оказавшись на необитаемом острове со 100 млн дол., вы вскоре погибли бы. Правда, если бы вас вызволили с этого необитаемого острова и вы прихватили с собой эти деньги, ваша последующая жизнь оказалась бы куда как хороша. Ценность современной валюты заключается в том, что она обладает поку­пательной силой. Доллары имеют цену, потому что люди, торгу­ющие реальными вещами (продуктами питания или книжками) или делающие педикюр, принимают их в оплату за свои товары и услуги. А эти люди принимают доллары в оплату, потому что уверены: их примут в оплату и другие люди, торгующие другими реальными вещами. Доллар — клочок бумаги, ценность которого обусловлена исключительно нашей уверенностью в том, что мы сможем использовать его для покупки чего-то необходимого нам в будущем.

Для того чтобы дать вам некоторое понимание того, насколь­ко современные деньги являются игрой в доверие, рассмотрим необычный пример из жизни Индии. Большинство индийцев, зани­мающихся коммерцией (лавочники, таксисты и т.д.), не станут принимать поношенные, истертые или слишком уж захватанные бумажные рупии. Поскольку другие индийцы знают, что многие их соотечественники не примут изношенные банкноты, они их тоже не принимают. Наконец, туристы, приезжающие в страну, быстро приучаются принимать только незахватанные банкноты, чтобы не испытывать трудностей с подержанными рупиями. Весь этот процесс носит крайне иррациональный характер, поскольку Центральный банк Индии считает любую банкноту, имеющую серийный номер, в каком бы состоянии она ни была, законным платежным средством. Любой банк обменяет рваные банкноты на хрустящие новенькие. Но это не имеет значения; разумные люди отказываются принимать законные платежные средства, потому что, по их мнению, другие люди могут не принять их в оплату. Подобное странное явление подчеркивает тот факт, что наша вера в бумажные деньги обусловлена верой в то, что другие люди примут эти деньги.

Поскольку бумажные деньги сами по себе никакой ценности не имеют, их ценность зависит от их покупательной способно­сти — свойства, которое может изменяться и постепенно, с тече­нием времени, и ошеломляюще быстро. Летом 1997 г. я провел несколько дней в поездке по Айове с целью «измерить пульс аме­риканского фермера» для журнала «The Economist». Где-то непо­далеку от Де-Мойна я разговорился с фермером, занимавшимся выращиванием кукурузы, соевых бобов и крупного рогатого ско­та. Показав мне ферму, он указал на старый трактор, стоявший у амбара, и сказал: «В 1970 г. я купил этот трактор новеньким за 7500 дол.». «А теперь погляди на это, — продолжил он сер­дито, указывая на сияющий новый трактор, стоявший рядом со старым. — Обошелся он мне в 40 тыс. дол. Можешь мне это объяснить?» О.

Я мог бы объяснить это, хотя фермеру я сказал что-то другое, поскольку у него уже вызвало подозрение и то, что я молод, и то, что я горожанин, и то, что прикатил к нему на машине «Honda Civic». (На следующий год, когда меня попросили написать ана­логичную историю о фермерах—производителях табака из Кен­тукки, у меня хватило ума отправиться в поездку по фермам на

Не помню цифры точно, но они были приблизительно такими.

арендованном по этому случаю пикапе.) Мой ответ наверняка свелся бы к одному слову: инфляция. Вероятно, реальная сто­имость нового трактора была не больше стоимости старого, т.е. ДЛЯ того чтобы купить его, фермеру надо было выполнить тот же, если не меньший, объем работы. Цена на тракторы выросла, но выросли и цены, по которым фермер мог продавать свой урожай и свой скот.

Говоря предельно просто, инфляция означает, что средние цены растут. Уровень или темпы инфляции (или изменения ин­декса потребительских цен) — это попытка правительства вы­разить изменение цен одной цифрой, скажем 4,2%. Метод опре­деления этого показателя поразительно примитивен: государ­ственные служащие время от времени проверяют цены на тысячи и тысячи товаров — одежду, продовольствие, топливо, развлече­ния, жилье — и затем на основании результатов этих замеров компилируют некую величину, которая отражает изменение цен на корзину товаров. Инфляцию лучше всего представлять не как рост цен, а, скорее, как падение покупательной силы доллара. Теперь на доллар можно купить меньше, чем прежде. Здесь-то и обнаруживается связь между Федеральной резервной системой (или каким-либо центральным банком) и экономиче­ским разорением. Бумажные деньги имеют ценность только пото­му, что они редки. Центральный банк управляет этой редкостью денег. Таким образом, коррумпированный или некомпетентный центральный банк может размыть и даже полностью уничтожить ценность наших денег.

В 1921 г. экземпляр газеты в Германии стоил примерно треть марки; два года спустя он стоил 70 млн марок. За эти два года изменилась не газета; изменилась немецкая марка, которая ста­новилась бесполезной по мере того, как правительство с запре­дельным безрассудством печатало все новые и новые марки. Дей­ствительно, марка обесценилась настолько, что домохозяйкам стало дешевле топить этими деньгами печки, чем покупать на них дро­ва. В 1980-х годах в Латинской Америке инфляция достигла та­ких масштабов, что у некоторых стран этого региона самой круп­ной статьей импорта стал ввоз банкнот2. В конце 1990-х годов белорусский рубль стали называть «зайчиком» — не только по­тому, что на банкноте был изображен заяц, но и по причине удивительной способности «зайчиков» к размножению. В августе 1998 г. покупательная способность белорусского рубля снизилась на 10% за одну неделю.

Масштабная инфляция сильно уродует экономику. Работники спешат потргГгитъ свои заработки, прежде чем они обесценятся. Возникает культура, в которой работники стремятся потратить свои заработки на обед, поскольку к ужину цены обязательно повысятся. Кредиты под фиксированный процент становятся невозможными, потому что в условиях, когда существует риск обесценивания самих денег, ни одно финансовое учреждение не согласится получать фиксированную сумму денег в качестве погашения кредита и процентов по нему. Подумайте о такой ситуации: любой человек, взявший кредит под залог недвижи­мости и под фиксированный процент в Германии в 1921 г., мог в 1923 г. полностью погасить свою задолженность, потратив на такое погашение меньше марок, чем на покупку газеты. Даже сегодня в большинстве латиноамериканских стран из-за страха перед возвращением необузданной инфляции невозможно полу­чить заем под залог недвижимости и фиксированный процент сроком на 30 лет.

Америка никогда не испытывала гиперинфляции. Да, у нас были приступы умеренной инфляции; издержки были меньше, принимали более скрытые формы, но все равно оставались зна­чительными. На самом первичном, исходном уровне инфляция приводит к обманчивым или неточным сравнениям. Журналисты редко проводят различие между реальными и номинальными ве­личинами, хотя должны бы это делать. Предположим, что доходы американцев за прошлый год выросли на 5%. До тех пор пока нам неизвестен уровень инфляции, эта цифра бессмысленна. Если цены выросли на 7%, то в действительности наше материальное положение ухудшилось. Цифры в наших ведомостях на выдачу зарплаты могут казаться более крупными, но на эту зарплату можно купить на 2% меньше товаров, чем годом ранее. Самым отъявленным надувалой выступает Голливуд, ежегодно возвеща­ющий о том, что какой-то посредственный кинофильм поставил

новый рекорд кассовых сборов. Сравнение валовых кассовых сбо­ров 2002 г. с валовыми кассовыми сборами 1970 или 1950 г. — совершенно бессмысленное занятие до тех пор, пока эти величи­ны не откорректированы с учетом инфляции. Билет на «Gone with the Wind» («Унесенные ветром») стоил 19 центов. Билет на «Dude, Where’s Му Саг?» («Пижон, где моя машина?») стоит 10 дол. Конечно, при сравнении валовые сборы 2002 г. выглядят огромными.

Далее, даже умеренная инфляция способна пожирать наши состояния, если мы не управляем активами надлежащим обра­зом. Любое состояние, воплощенное в наличность, со временем будет терять свою стоимость. Даже сберегательные счета и депо­зитные сертификаты, которые считаются «надежными» инвеста-, циями, поскольку основная сумма депозита застрахована, под­вержены пусть менее явному, но риску того, что грзкие процен­ты, начисляемые по ним, могут не угнаться за инфляцией. В том, что неопытные инвесторы избегают «рискованного» фондового рынка только для того, чтобы созерцать, как тают их капиталы, размещенные на другом рынке, есть некая печальная ирония. Действительно, инфляция может быть особенно губительной для людей, ушедших на пенсию или по иным причинам живущих на фиксированные доходы. Если такие доходы не индексируют в соответствии с темпами инфляции, их покупательная способ­ность постепенно исчезает. Ежемесячно получаемая сумма, кото­рая в 1985 г. позволяла жить припеваючи, в 2002 г. недостаточ­на даже для оплаты самых насущных потребностей.

Кроме того, инфляция произвольно перераспределяет богат­ства. Предположим, я взял у вас в долг 1000 дол., пообещав вернуть долг и 100 дол. в виде процентов на следующий год. Нам обоим такая договоренность представляется вполне спра­ведливой. А теперь представьте, что некий совершенно безот­ветственный руководитель центрального банка позволил инфля­ции разогнаться до 100% в год. Те 1100 дол., которые я выплачу вам в будущем году, будут стоить гораздо меньше, чем кто-либо из нас мог ожидать; покупательная способность этой суммы сни­зится наполовину. Реально я займу у вас 1100 дол., а верну 550. Неожиданные приступы инфляции хороши для должников и плохи

для кредиторов. Это весьма важный момент, к которому мы еще вернемся.

А еще инфляция искажает налоги. Возьмем, например, налог на прирост капитала. Допустим, вы купили акцию и через год продали ее, заработав на этой сделке 10% прибыли. Если темпы инфляции составляют те же самые 10% в год, то вы фактически ничего на этом не заработали. Ваша прибыль абсолютно точно нейтрализована тем фактом, что каждый доллар, вложенный вами в портфель ценных бумаг, потерял 10% своей покупательной спо­собности, «пошел дяде Сэму». А вы еще должны заплатить налог на прирост вашего капитала на 10%. Налоги неприятны даже тогда, когда вы действительно получили прибыль, но когда вы никакой прибыли не получили, налоги просто омерзительны.

Учитывая все сказанное, надобно заметить, что умеренная инфляция, будь ее темпы постоянны или предсказуемы, оказы­вала бы весьма незначительный эффект. Предположим, напри­мер, что нам известно: темпы инфляции отныне и навсегда будут равны 10% в год. Не выше и не ниже. О, с этим бы мы совла­дали. По любому сберегательному счету начислялся бы некий реальный процент и еще 10%, компенсирующие инфляцию. Наши заработки увеличивались бы на 10% ежегодно (плюс, будем наде­яться, на еще какую-то дополнительную сумму, обусловленную нашими достоинствами и заслугами). Все кредитные соглашения предусматривали бы взимание с заемщика некоторого реального процента за пользование заемными средствами плюс 10% в год, которые учитывали бы тот факт, что доллары, которые вы берете в долг, не равны долларам, которыми вы будете погашать долг. Правительственные пособия индексировались бы на величину инфляции, то же самое происходило бы и с налогами.

Но инфляция непостоянна и непредсказуема. Действитель­но, аура неопределенности является одной из ее самых коварных аспектов. Люди и компании, принимая экономические решения, вынуждены гадать, каковы будут цены в будущем. Когда рабо­чие-автомобилестроители и компания Рог(1 ведут переговоры о заключении нового соглашения на четыре года, обе стороны должны делать некоторые оценки будущей инфляции. Соглаше­ние, предусматривающее ежегодное повышение заработной пла­ты на 4%, отличается исключительной щедростью по отношению к рабочим, если темпы инфляции равны 1% в год, но если темпы инфляции повышаются до 10%, то соглашение оказывается ги­бельной для рабочих сделкой. Кредиторы должны делать сходные расчеты. Выдача кредита кому-либо на 30 лет под фиксирован­ный процент в инфляционной среде сопряжена с огромным рис­ком. Поэтому когда кредиторы опасаются будущей инфляции, они подстилают соломку. Чем сильнее страх перед инфляцией, тем больше соломки. В то же время, если центральный банк доказывает серьезность своих намерений относительно предот­вращения инфляции, соломки стелят поменьше. Одним из са­мых существенных преимуществ устойчиво низкой инфляции 1990-х годов было то, что кредиторы стали меньше опасаться будущей инфляции. В результате проценты по долгосрочным кре­дитам резко снизились, что сделало покупки домов и другие круп­ные приобретения более доступными. Роберт Барро, экономист из Гарварда, проанализировавший экономический рост, который имел место почти в сотне стран на протяжении нескольких деся­тилетий, подтверждает, что высокая инфляция сопряжена с за­медлением роста реального ВВП.

Представляется достаточно очевидным, что правительства и центральные банки должны бы сделать борьбу с инфляцией приоритетной задачей. Даже если они совершили ошибки из са­мых добрых намерений, пытаясь заставить экономику своих стран развиваться на предельной скорости, нам следует ожидать не­больших всплесков инфляции, а не продолжительных периодов роста цен, и уж тем более не гиперинфляции. Однако в действи­тельности мы наблюдаем нечто иное. Правительства как богатых, так и бедных стран разгоняют экономическое развитие не просто до скорости, превышающей предельную, но до скорости, на кото­рой из двигателя начинает валить дым, а колеса просто визжат и отваливаются. Почему? Потому, что продажные, близорукие или впавшие в отчаяние правительства могут купить себе еще какое-то время, раскручивая инфляцию. Ранее, в главе 2, мы говорили о силе стимулов. Теперь посмотрим, сможете ли вы сложить этот паззл: (1) у правительств часто бывают большие долги, а у правительств, испытывающих трудности, долги и того больше; (2) инфляция хороша для должников, поскольку посте, пенно размывает стоимость денег, которые должникам придется отдавать; (3) правительства управляют темпами инфляции. Скла­дываем все воедино и подытоживаем: правительства могут сни­зить свои долги, отпустив вожжи, сдерживающие инфляцию.

Разумеется, такая политика приводит к разнообразным жерт­вам. Те, кто дал правительствам кредиты, получают обратно те же номинальные суммы, но в валюте, утратившей свою стоимость. Одновременно страдают и просто держатели валюты, поскольку на имеющиеся у них деньги теперь можно купить гораздо мень­ше. Наконец, наказывают даже будущих граждан, поскольку пра­вительства, проводящие инфляционную политику, столкнутся с трудностями или с невозможностью новых заимствований под разумные процентные ставки (хотя банкиры демонстрируют извра­щенную склонность к неоднократному повторению одних и тех же ошибок).

Правительства могут также извлекать краткосрочную выгоду из того, что экономисты называют на объединенном заседании обеих палат конгресса, и во время этой церемонии Алан Гринспен сидел рядом с Хилари Клинтон. Больше всего от того обеда мне запомнилось бурчание м-ра Вол- кера по поводу того, что Алану Гринспену не следовало сидеть рядом с супругой президента. По мнению м-ра Волкера, это могло дать повод усомниться в независимости Федеральной резервной системы от исполнительной власти. Это пример того, насколько серьезно главы центральных банков относятся к своей политической независимости.

Инфляция — скверное явление. Дефляция, или устойчивое сни­жение цен — и того хуже. Даже умеренная дефляция может вызвать опустошение в экономике, о чем свидетельствует опыт Японии за последнее десятилетие. Утверждение о том, что сни­жение цен может ухудшить положение потребителей, кажется противоречащим здравому смыслу (особенно если учесть, что рост цен тоже ухудшал их положение), однако дефляция порождает опасный экономический цикл. Начать с того, что снижение цен заставляет потребителей откладывать покупки. Зачем покупать холодильник сегодня, если на следующей неделе холодильники подешевеют? Между тем цены на активы также снижаются и по­требители чувствуют, что беднеют, и менее склоняются к рас­ходам. (Вообразите, что стоимость вашего дома из года в год падает, а платежи по закладной остаются прежними.) Как нам известно из последней главы, когда потребители прекращают тра­тить деньги, прекращается и рост экономики. Компании реаги­руют на этот спад еще более значительным снижением цен. Ре­зультатом оказывается то, что экономика входит в смертельный штопор. Пол Кругман отмечал:

Цены падают потому, что экономика угнетена; теперь мы только что узнали о том, что экономика угнетена снижением цен. Это готовит сцену для возвращения еще одного чудища, которого мы не видели с 1930-х годов, — «дефляционной спирали», при которой снижа­ющиеся цены и обрушающаяся экономика питают друг друга, ввер­гая экономику в бездну3.

Возможно, тут не в силах помочь и валютная политика. В Япо­нии центральный банк уже довел процентные ставки до нуля, а это означает, что их более некуда снижать. (Процентные ставки не могут быть отрицательными. Любому банку, который выдал 100 дол. в кредит и требует вернуть ему ЛИШЬ 98 ДОЛ., было бы лучше просто оставить эта 100 дол. у себя в хранилище.) И все-та­ки реальная ставка процента за пользование капиталом на самом деле может быть весьма высокой. И вот почему. В условиях па­дения цен операция, при которой сегодня занимают 100 дол. а завтра гасят долг теми же 100 дол., не лишена издержек. Те 100 дол., которыми вы погашаете полученный вчера кредит, име­ют большую покупательную способность, чем те 100 дол., кото­рые вы получили в кредит. Возможно, гораздо большую. Чем быстрее снижаются цены, тем выше реальная стоимость заим­ствований. Экономисты все более убеждаются в том, что Япония нуждается в изрядной дозе инфляции. Некоторые должностные лица заходят настолько далеко, что побуждают Банк Японии при­нять любые меры «вплоть до разбрасывания банкнот с вертоле­та»4. Возвращаясь к макроэкономической политике, замечу, что одна из теорий, объясняющих причины, в силу которых японские должностные лица не сделали большего в борьбе с падением цен, утверждает, что стареющее население Японии, многие представи­тели которого живут на фиксированные доходы или сбережения, считают дефляцию хорошим явлением, несмотря на ее опустоши­тельные последствия для экономики в целом.

В истории США также были периоды дефляции. Среди эко­номистов существует общее согласие относительно того, что при­чиной Великой депрессии была скверная, халтурная валютно-финан­совая политика. С 1929 по 1933 г. предложение денег в США снизилось на 28% 5. Федеральная резервная система сознательно не пошла на то, чтобы «открыть кредитный кран»; скорее, она праздно созерцала самопроизвольное сокращение предложения денег. Контроль над процессом обращения денег был потерян. Из-за массового банкротства банков, случившегося в 1930 г., и банки, и частные лица начали припрятывать наличность. День­ги, засунутые под матрас или запертые в банковском хранилище, нельзя было закачать в экономику в виде кредитов. Пока объем средств, которые можно было бы использовать для Кредитования, уменьшался, Федеральная резервная система ничего не делала. А ей следовало делать прямо противоположное: закачивать день­ги в экономическую систему.

рялютно-финансовая политика — дело мудреное. Если эта поли- тИКа правильна, она способствует экономическому росту и амор­тизирует потрясения, которые в противном случае могли бы вы­звать катастрофу. Если валютно-финансовая политика ошибоч- на, она может привести к страданиям и нужде. В 1990-х годах, когда американская экономика переживала самый длительный в своей истории период роста, м-ру Гринспену отдавали честь как создателю гибкого подхода к валютно-финансовой политике — как Златовласка из сказки о трех медведях, м-р Гринспен все делал очень вовремя: использовал любые позможности и, исполь­зовав их, уходил. XXI век уже предъявил нам потрясающее раз­нообразие новых проблем — от войны до глобального кризиса. Рука специалиста на «кредитном кране» США будет приобретать все большее значение.

<< | >>
Источник: Уилэн Чарлз. Голая экономика. Разоблачение унылой науки. — М.: ЗАО «Олимп—Бизнес», — 368 с. 2007

Еще по теме Глава 10. Федеральная резервная система: почему доллар в вашем кармане не просто клочок бумаги:

  1. Глава 10. Федеральная резервная система: почему доллар в вашем кармане не просто клочок бумаги